В чате возникла тема, о которую я споткнулся.
Может ли литература о «свинцовых мерзостях жизни»¹ быть не мерзкой?
Речь не о качестве текста, разумеется: Достоевский, Диккенс, Гюго и прочая Маргарет Этвуд дело своё знали. Вопрос в том, можно ли написать о нищете, страдании, унижении, несправедливости, безнаказанных злодействах и прочей чернухе так, чтобы психически сохранный читатель не отшвырнул книгу и не вскричал с отвращением: да что это за дрянь? в печку её, сейчас же!
Открывает человек, допустим, «Les Misérables» и читает о голодающем бедняке, совершающем преступления, чтобы выжить, о женщине, продающей свои зубы и волосы, чтобы спасти больную дочь, про болезнь которой ей наврали, о ребёнке, выброшенном на улицу родителями, и т.д. Нищета, голод, болезни, галеры, гильотина. Выхода нет, но есть надежда на лицемерный катарсис религиозного экстаза: «зрачок расширяется в темноте и в конце концов видит в ней свет подобно тому, как душа вырастает в страданиях и познает в них бога».
Может ли нормальный человек получать удовольствие от такого контента? И если это удовольствие в стиле «как хорошо, что у меня дела обстоят не так скверно» — не позорно ли оно? Не стыдно ли получать кайф от грубой сублимации?
Этот вопрос кажется идиотским: ну и что теперь, отворачиваться от правды жизни? Надеяться на то, что мерзости исчезнут, если на них не смотреть? Это же наивно. Да и потом, вон принц Сиддхартха Гаутама… и т.п.
На самом деле, тут всё не так просто, как кажется на первый взгляд.
Примерно с начала XIX и до середины XX века швейцарские власти изымали детей из нищих, а также ведущих аморальный или кочевой образ жизни семей — и передавали их в семьи, считавшиеся благополучными. Называли этих детей «Verdingkinder» или «Kinder der Landstrasse». Это один из самых спорных эпизодов швейцарской истории, к которому сейчас принято относиться отрицательно.
Выглядело это действительно жутковато: детей силой забирали у родителей и передавали в новые семьи, чаще всего заинтересованные в дешёвой и неприхотливой рабочей силе. Процесс передачи напоминал работорговлю: дети распределялись на своеобразных аукционах («Verdingmarkt») и передавались тем, кто был готов взять больше детей за меньшую плату (государство выплачивало принимающим семьям деньги в счёт содержания приёмышей).
При всей этической, мягко говоря, неоднозначности, эта практика позволила вытащить огромное количество людей из передаваемой по наследству «ловушки бедности». Нищенская («лузерская») психология если и не была полностью искоренена, то, во всяком случае, перестала играть сколько-нибудь заметную роль в формировании национальной психологии швейцарцев. Удивительная трансформация из беднейшей в богатейшую страну Европы произошла по многим причинам, но не в последнюю очередь именно потому, что население избавилось от комплекса голодранца — и фокус с отъёмом детей сыграл в этом процессе важную роль.
И подобно тому, как жизнь в окружении нищеты приучает человека к нищете, жизнь в окружении литературных мизераблей, в известном смысле, нормализует страдания и лишения. Соня Мармеладова терпела и нам велела. Безотрадная мизантропическая реальность, выдуманная писателями не то по злобе, не то из-за желания срубить денег на человеческой сентиментальности, становится частью нашей повседневной реальности, обезображивая последнюю и навешивая на нас груз непонятного томления.
Так и живём, с презрением глядя на лишённых этого бремени: дескать, легковесные простецы, что они вообще понимают в жизни?
Рискну предположить, что поболе нашего.
¹ Это цитата из книги Горького «Детство»: «Вспоминая эти свинцовые мерзости дикой русской жизни, я минутами спрашиваю себя: да стоит ли говорить об этом?». Но мы говорим не о конкретной национальности: в любом другом обществе мерзости не менее свинцовы (что было неочевидно Горькому, писавшему свою книгу на райском итальянском острове).