Прямая демократия является, по сути, разновидностью социологического опроса. А у социологических опросов есть одна особенность: им нельзя доверять. Отчасти это объясняется тем, что опрашивающие постоянно мухлюют, но сейчас речь не об этом — речь о человеческой природе.
Любой вопрос о сделанном выборе человек воспринимает, как вопрос о своей мирской идентичности. Таким образом, вопросы типа «что тебе нравится?», «чего тебе хочется?», «что ты делаешь?» и т.д. трансформируются в нашем восприятии в неумолимо-онтологическое «кто ты есть?».
Исчерпывающего и непротиворечивого ответа не даст никто, за исключением больных мегаломанией, однако у каждого человека в воображении есть некий идеальный образ себя — идеальный не столько в смысле личных качеств, сколько в смысле ловкой включенности в социум. Именно этот образ участвует в интервью, заполняет анкеты и блистает, по мере сил, на всевозможных публичных мероприятиях.
Так что ответы на любые опросники отражают не то, что люди реально думают или чувствуют, а то, что, по мнению этих людей, им следует думать и чувствовать в предложенных обстоятельствах, чтобы получить одобрение коллектива. На этом держатся всевозможные массовые истерии: люди своим поведением угождают навязываемым обществу нарративам, при этом легитимизируя и укрепляя последние. Хорошо нам знакомый резонансный процесс, когда внутренние и внешние колебания системы взаимно усиливаются, доводя общество до полного изумления. Соцопросы играют в этом процессе не последнюю роль.
Идеальную иллюстрацию взаимоотношений действительности с результатами опросов даёт история социологического изучения животрепещущего — и ставшего государствообразующим — вопроса о русском языке на территории бывшей УССР.
После обретения Украиной независимости в 1991 году эта тема получила широкое верноподданническое осмысление: многочисленные исследования, при всём разнообразии подходов, неизменно опирались на вопросы типа «какой язык вы считаете родным?»
Вообще-то «родной язык» — простая, лишённая патриотической эзотерики концепция. Это всего лишь язык, усвоенный в детстве и остающийся наиболее естественным и привычным в повседневной жизни. Но всё меняется, когда в дело вмешивается национальная идентичность, весьма занимавшая насельников новообразованной страны. Именно в смысле идентичности воспринимался ими вопрос о родном языке, и это определяло их ответы: считать украинцем человека, не говорящего по-украински, было как-то неприлично. Поэтому «родным» эти люди называли язык, соответствовавший названию страны в их паспортах. То, что они, в массе своей, практически не владели этим «родным» языком, их совершенно не смущало.
По наиболее гражданственному из всех опросов — всеукраинской переписи населения 2001 года — 67,5% жителей Украины назвали родным языком украинский. Все прочие опросы давали более пёструю картину, но тоже уверенно рисовали процент украинского как родного на уровне 55-65%. Иллюзия эта сохранялась до 2008 года, когда институт Гэллапа опубликовал результаты исследований по нескольким постсоветским республикам. Методика была основана на простой идее: надо смотреть не на то, что люди говорят, а на то, что они делают.
Это исследование было хитро пристёгнуто к другим опросам, регулярно проводимым институтом Гэллапа. В каждой из республик сотрудники института отбирали тысячу человек в возрасте от 15 лет и давали им отпечатанные на бумаге анкеты, никак — это важно — не связанные с темой языка. Вопросы анкет в открытых источниках не сохранились, но методика исследований опубликована, и её правдивость не выглядит сомнительной.
Фокус был в том, что анкеты предлагались на двух или трёх языках: русском, местном государственном и иногда английском. Опрашиваемые, не подозревая подвоха, выбирали анкету на том языке, на котором они действительно говорили в быту. Далее исследователи просто посчитали процент выбранных анкет, эта цифра и дала академически точное, не искажённое пропагандистскими мифами, количество русско- и местно-язычных граждан.
Цифры получились интересными. Скажем, в Армении национальный язык оказался родным для 97% опрошенных, в Грузии — для 92%, в Таджикистане — для 82%, в Казахстане — для 32%, в Белоруссии — для 8%…
Украинский язык оказался родным для 17% опрошенных украинцев. Разница между этой цифрой и тем, что давали соцопросы — это и есть степень лживости последних, математически и методологически бесспорная.
И коль скоро мы говорим об Украине — ещё две цифры в копилку парадоксальных фактов. В марте 1991 года в СССР прошёл референдум о сохранении Союза. Оговаривалось, что его форма как-то изменится, но детали этих изменений были туманны, поэтому вопрос референдума воспринимался всеми прямолинейно: сохранять существующую государственную конструкцию или строить что-то новое. За сохранение СССР высказались 70% жителей Украины. В декабре того же (!) года на Украине прошёл референдум об отделении от СССР, и 90% жителей страны высказались за отделение. Общественное мнение необыкновенно вертляво.
Воздадим социологам должное: для минимизации фактора «идеального себя» они придумывают разные сову-на-глобусные уловки.
Довольно остроумными бывают проективные техники, когда людей просят интерпретировать некое наблюдаемое явление, прямо не связанное с истинной целью опроса. Подобные интерпретации всегда содержат проекцию истинных установок респондента, которые и интересны исследователям.
Например, знаменитое маркетинговое исследование о растворимом кофе Nescafé, опубликованное в 1950 году. Домохозяйки отказывались его покупать, и на прямой вопрос «почему» отвечали: «невкусно». Тогда респонденткам предложили вымышленные списки покупок и попросили описать характеры женщин (в ту пору этим занимались исключительно женщины), сделавших эти покупки. Те, кто покупал растворимый кофе, описывались как ленивые и нерадивые: ишь какая цаца, кофе она не сварит! Страшный образ изнеженной лентяйки и формировал нежелание домохозяек покупать этот продукт. В результате реклама Nescafé стала представлять растворимый кофе как способ сэкономить время для уборки и прочих домашних дел — и продажи взлетели. Красиво, но в большинстве случаев интерпретация проекций не столь очевидна.
Очень популярны косвенные вопросы, когда человека спрашивают не о нём самом, а о каких-то посторонних или выдуманных персонажах («многие ли поддержали бы…», «что люди в вашем окружении думают о…» и т.д.). Это позволяет получить ответы на неприличные вопросы, типа «нацист ли вы?», которые не имеет смысла задавать в лоб. Практично, но напоминает гадание на картах.
Применяются разнообразные вариации кластерного анализа, когда респондентов разбивают на относительно однородные кластеры по известным признакам, потом выявляют предикторы, не связанные с содержанием кластера, но коррелирующие с принадлежностью к нему — и по этим предикторам помещают респондентов (не понимающих, о чём речь) в тот или иной кластер. Очень грубо говоря, если у вас есть кластеры «программисты» и «садовники», и вы выяснили, что программисты любят котиков, а садовники — собачек, то вам понятно, куда записать первого встречного кошатника. По такому принципу работает психографическая сегментация, успешно применяемая в маркетинге. Но при всей успешности, это натуральный шаманизм.
В общем, есть ложь, есть наглая ложь — и есть социология.
На том стоим.