Марксисты стремились внедрить естественно-научные концепции в любую дисциплину. К примеру, геродотам советской поры было предписано искать и находить в человеческой истории так называемые «общественные формации» — в некотором роде «агрегатные состояния», которые проходило в своём развитии общество. Как и в физике, состояния эти следовали одно за другим в строго заданной последовательности: первобытно-общинный строй, рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм и — в сияющей перспективе, когда-нибудь потом — коммунизм.
Марксистам было важно показать историю в динамике и убедить аудиторию в том, что социализм был не умозрительной конструкцией, а неминуемой стадией развития безудержно прогрессирующего человечества. Движителем этого прогресса был назначен конфликт производительных сил (грубо говоря, бизнеса) и производственных отношений (грубо говоря, политической системы). Производительные силы постоянно обгоняли производственные отношения, в результате чего росла социальная напряжённость, периодически разряжавшаяся революциями, вплоть до Окончательной Революции 1917 года, после которой прогрессировать было уже некуда.
Определённая логика в таком подходе была. Идея вечного гальванизирующего столкновения производительных сил и производственных отношений, вообще говоря, довольно разумна. Люди, занимающиеся делом, склонны к инновациям, тогда как политики всегда защищают свою жопу, поэтому деловые люди бегут впереди политиков, а политики хватают деловых людей за развивающиеся фалды и ставят подножки. На этой интриге и в самом деле строится множество сюжетов мировой истории. Однако идея эта была довольно опасна: при желании, с её помощью можно было показать, что, вопреки официозу, совковый колхозный феодализм откатывал общественный прогресс назад.
Так что в советское время эта многообещающая теория, от греха подальше, была догматизирована и выхолощена — к великому несчастью для страны, потому как именно эта теория могла предсказать крах гайдаровской приватизации, пытавшейся поставить историческую логику с ног на голову и трансформировать производственные отношения в надежде, что производительные силы каким-то чудом сами подтянутся. Эта же теория могла подсказать правильный алгоритм приватизации, основанный на постепенном взращивании класса собственников — что должно было стать предпосылкой, а не результатом приватизации. Дэн Сяопин, который, в отличие от Гайдара, классику изучал и хорошо знал, поступил именно так.
Как это ни парадоксально, инферно 1990-х случилось не из-за того, что бездарные и невежественные позднесоветские реформаторы не знали и не понимали капитализма, искренне веря, что после Адама Смита буржуазная экономическая мысль не развивалась. Случилось оно из-за того, что реформаторы эти не знали и не понимали своей собственной классики — что потрясает, если вспомнить, что Главный Реформатор до своего производства в «экономические гении» заведовал отделами экономики в журнале «Коммунист» и газете «Правда». Если и существует лучшее доказательство тезиса, что догматизация убивает теорию, то, как говорится, I’ve yet to see it.
Однако вернёмся к мифическим «общественным формациям». Разумеется, в чистом виде их никогда не существовало. В первой половине XIX века, к примеру, где-нибудь в Америке или в России за одним столом могли встретиться рабовладелец, феодал и капиталист, причём это мог быть один и тот же человек. Однако советского школьника, добросовестно учившего уроки, очень увлекала разметка общественного прогресса чёткими верстовыми столбами «формаций». Когда же столбы валятся — это всегда будоражит эмоции…
Итак, в буржуазной и образцово-либеральной Швейцарии, вплоть до середины прошлого века, можно было купить раба.
Ну хорошо — не совсем раба и не совсем купить, но в общем, это не такое уж и преувеличение. Я имею в виду так называемых «Verdingkinder», «наёмных детей» — явления, процветавшего в Швейцарии с 1800-х по 1960-е годы. На самом деле, это явление в той или иной форме существовало во всём германском мире, включая Британию и Скандинавию, но меня интересует Швейцария.
Занимались этим «бизнесом» власти. Они изымали сирот, а также детей из неполных и «неблагополучных» семей, причём критерии «неблагополучности» оставлялись на усмотрение чиновников. Помимо бедности, неустроенности или, скажем, аморального поведения родителей, поводом для изъятия мог послужить кочевой образ жизни — поэтому детей активно отбирали у йенишей (немецкоязычного кочевого сообщества, «белых цыган»).
Чаще всего, изъятых детей распределяли среди заинтересованных семей на своеобразных рынках, так называемых Verdingmarkt-ах. Там действовала аукционная система. Каждому Verdingkind-у от властей полагалось содержание, и на аукционе побеждал тот, кто требовал меньше всего денег. По словам очевидцев, детей на этих рынках рассматривали и ощупывали, как скот. Впрочем, в некоторых общинах детские рынки были запрещены, и детей распределяли между благополучными семьями по жребию, причём «выигравшие» были обязаны взять выпавшего им Verdingkind-а, даже если он был им не нужен.
В новых семьях «наёмным детям» практически всегда приходилось тяжело работать, в основном, на фермах. Условия были самыми спартанскими, и ни о каком «найме» в случае «наёмных детей» речи, конечно, не шло. Эти дети работали за еду, денег им не платили, но зато активно подвергали унижениям и насилию. Уйти они никуда не могли, в обществе у них не было никаких прав, и закон их не защищал. Семье, убившей «наёмного ребёнка», могли запретить брать новых детей в течение пяти лет (а могли и не запретить). Никакого другого наказания не предусматривалось.
И это не было какой-то экзотической редкостью. По современным оценкам, в начале прошлого века в «наёмное» рабство были отданы 4% швейцарских детей в возрасте до 14 лет, а в кантоне Берн — целых 10%. С середины прошлого века практика изъятия детей с целью превращения их в рабов постепенно сошла на нет. В 2013 году тогдашняя министресса юстиции принесла «наёмным детям» официальные извинения, а несколькими годами позже правительство выплатило им небольшие, по 25 тысяч франков, компенсации. За выплатами обратились меньше 10 тысяч человек.
Сегодня в Швейцарии живёт около 15 тысяч приёмных детей. Официально детского рабства не существует, но государством эта сфера регулируется очень слабо, и закон от 1978 года довольно расплывчат. Даже статистика не ведётся, и вышеприведённая цифра является оценочной. Федеральный совет периодически собирается пересмотреть законодательство о приёмных детях, но всё никак не соберётся. В конце нулевых был запущен процесс тотальной ревизии закона, но в 2011 году работы были прекращены, и вся информация об этом проекте была вычищена с сайта Федерального совета. Сильно подозреваю, что если эту тему когда-нибудь основательно взрыхлят, там полезет очень много всего интересного.
А вы говорите, общественные формации…