В середине 90-х я подвизался в одной питерской конторе со словами «государственный» и «институт» в названии, очень солидной в недавнем прошлом, но впавшей в депрессию по причине надвинувшегося на страну дикого поля. Дурацкий глагол «подвизаться» происходит от «подвига», и в самом деле, было что-то героическое в работе не пойми на кого, не пойми зачем, и практически без зарплаты. Иногда в контору являлись потенциальные заказчики, привлечённые былой славой учреждения, и это бывало познавательно.
Четверо невесёлых и молчаливых мужиков, неуловимо похожих друг на друга, приехали из якутского Мирного. Послала их организация, прославившаяся самой глубокой в мире ямой для добычи алмазов. В первый день у них была запланирована экскурсия по городу, на второй день мы принимали их в, скажем так, «офисе».
— Ну как вам Питер? — дежурно поинтересовались мы, ожидая в ответ стандартного отчёта о каналах, мостах, архитектуре и пр.
Трое молчаливых мужиков посмотрели на четвёртого, который, очевидно, отвечал в этой группе за светскость. Тот добросовестно задумался.
— Деревья у вас большие, — ответил он после паузы и, глядя на наши вытянувшиеся лица, пояснил, кивая в сторону окна: — У нас они чахлые, а у вас вон какие…
Ни один житель Петербурга не додумался бы определить любимое болото как «город больших деревьев», хотя ничего диковинного в таком определении нет. Понадобился благовестник из Якутии, чтобы напомнить: в любой песчинке можно разглядеть целый мир, однако значение имеет не столько сама песчинка, сколько наблюдатель, который смотрит не на песчинку, а на что-то внутри себя. Если дерево в Катькином садике застит Катьку, дело тут не в Катьке и не в дереве, а в том, что мировосприятие наблюдателя сформировано вечной мерзлотой.
На самом деле, у всех нас есть своя «вечная мерзлота», определяющая наше взаимодействие с окружающим миром: время. Всё, что мы делаем, думаем, чувствуем — обусловлено временем. Мы с ним воюем и дружим, мы его ускоряем и замедляем, мы задействуем дипломатию и шантаж, мы хотим его обмануть и поработить, мы смиряемся с ним и восстаём против него… Мы всецело поглощены этими занятиями и даже не пытаемся разглядеть то, что существует вне времени. Оптика для этого у нас есть, мы просто никогда ею не пользуемся: как-то не до того.
И это, наверное, хорошо. Как только мы заглянем за время, немедленно сработает встроенный в нас предохранитель, и мы выключимся, решив парадокс Ферми. Предвечные скрытны и не хотят, чтобы за ними подглядывали.