В 1925 году Британия установила пенсионный возраст в 65 лет — для обоих полов; идея ранней пенсии для женщин появилась лет на 15 позже. В то время тамошние мужчины доживали в среднем до 56, а женщины — до 60 лет, так что шанс оттопыриться за гос. счёт на старости лет выпадал очень немногим. Тогдашний коэффициент рождаемости был в районе 2.2, так что баланс соблюдался.
Сейчас средний британский джентльмен доживает примерно до 80, леди — до 83 лет, а рождаемость опустилась до 1.6. В других западных странах ситуация принципиально не отличается. Баланс нарушен, население стареет: в обществе слишком много потребляющих стариков и слишком мало производящей молодёжи. Тут сразу два взаимосвязанных аспекта. Во-первых, старикам надо дать денег (их накопления не настолько огромны), которые у кого-то надо отобрать. Во-вторых, эти деньги будут потрачены на товары и услуги, увеличившийся спрос на которые кто-то должен удовлетворить. В обоих случаях, «кто-то» — это условная молодёжь, которой в нужном количестве просто нет.
Пенсионные системы, разработанные для совершенно других демографических параметров, в такой ситуации работать не могут, это уже давно очевидно. Коллапса этих систем пока удавалось избежать, латая дыры в них ошмётками других бюджетов, но это паллиатив, бесконечно так продолжаться не может.
Нужно другое решение. Вариантов, собственно, три.
Первый: можно снижать старпёрское потребление, попутно снижая количество самих старпёров. Социальный эксперимент 2020-2022 годов показал, что западному обществу есть чем ответить на этот вызов. Это решение наверняка будет применяться повторно после летних каникул, но возможности этого инструмента ограничены. Это довольно опасная штука: заигравшись, можно довести ситуацию до форменного апокалипсиса.
Второй вариант: можно повышать производительность труда тех немногих молодых работников, которые увлекательному активизму на родительской шее все ещё предпочитают работу. Тут есть чисто технические проблемы: повышение производительности — это автоматизация, а последняя требует колоссальных затрат на разработку и поддержку. Жирные автоконцерны могут позволить себе играться в автоматизацию, а гараж, в котором вы чините их продукт — уже не может. Работа будет продолжена, и ещё какое-то количество рутинных операций будет автоматизировано, но таких прорывов, которые произошли в конце прошлого века, уже не случится. Следовательно, не будет существенной экономии.
Ну и третий вариант: можно повышать количество молодых работников, стимулируя иммиграцию. Это выглядит оптимальным решением, но тут тоже не всё, мягко говоря, гладко. Обожаемые европейскими правительствами беженцы из Африки и Азии становятся не столько донорами социальной системы, сколько её клиентами. Ну а квалифицированных мигрантов затащить в Западную Европу всё сложнее и сложнее: жизнь в Восточной Европе в последние десятилетия стремительно налаживалась, и людям становилось проще устраиваться на родине. Зарплаты там всё ещё ниже, чем на Западе — но и цены совершенно другие. Если сравнивать покупательную способность, а не абсолютные цифры в зарплатной ведомости, то, скажем, программисты в Украине и Польше в 2010-х годах не только сравнялись с западными коллегами, но и превзошли большинство из них.
Ситуация начала напоминать тупик. Близок локоть, как говорится, да не укусишь. Вот если бы можно было как-нибудь дестабилизировать какую-то крупную восточноевропейскую страну, а в перспективе и всю Восточную Европу, превратив эти страны в практически бездонный источник высококачественных и нетребовательных мигрантов — это бы, наверное, решило проблему демографического перекоса и стало молодильным яблоком для дряхлеющей Западной Европы.
Чертовски соблазнительная идея, не так ли?